Александр Оглоблин (Часть 2)

Выделялся Оглоблин и таким качеством, как склонность к интригам. Одним из первых подобное на себе ощутил видный украинский ученый Николай Василенко. В 1922 году Николай Прокофьевич открыл научно-исследовательскую кафедру истории Украины, но не взял туда Оглоблина. Озлобившись, Александр Петрович («человек болезненно самолюбивый», — так отозвался о нем Василенко) принялся всячески мешать деятельности кафедры и в конце концов с помощью Лободы добился ее закрытия.
Сразу же он возжелал учредить другую кафедру — под личным руководством (возомнив себя великим ученым, Оглоблин мечтал основать собственную «историческую школу» наподобие школ Соловьева, Ключевского, Антоновича и других историков). Однако амбициозным планам помешало возвращение из эмиграции Михаила Грушевского — новую кафедру разрешили открыть ему.
Александр Петрович всей душой возненавидел конкурента. Он не собирался складывать оружие. Настойчиво просил об открытии еще одной кафедры (для себя). Писал заявления в инстанции, упирая на свои революционные заслуги. Указывал, что его кафедра будет подлинно марксистской в противовес идеологически сомнительному грушевскианству. И чуть было не достиг цели — положительное решение по оглоблинской кафедре было принято. Но… Грушевский оказался мало похожим на Василенко. Он тоже умел интриговать. Данное Оглоблину разрешение отменили. Для Александра Петровича это было страшное унижение. Он уже успел с помпой объявить об открытии своей кафедры, набрал себе аспирантов — и вдруг…
Оглоблин постарался отомстить. Мстил мелко (по-другому не получалось — из политических соображений власти не трогали Михаила Сергеевича, и все доносы на него оставались без последствий). К примеру, когда в Харьковском историческом музее собрались открыть зал, посвященный выдающимся украинским историкам, Оглоблин советовал директору музея (бывшему своему студенту) вычеркнуть из перечня выдающихся фамилию Грушевского (при этом против наличия собственной фамилии Александр Петрович не возражал).
Вряд ли такие мелкие пакости могли утешить их автора. Зато радовали его успехи. А они у Оглоблина тоже были. Так, он первым в УССР получил степень доктора истории украинской культуры. Получил, разумеется, по знакомству. Помог новый приятель — Михаил Слабченко (они сошлись на почве неприязни к Грушевскому). Защита докторской проходила туго. Оппоненты отмечали слабость работы Александра Петровича, но Слабченко продавил нужный вердикт.

Потом степень долго не утверждали в Укрглавнауке (чиновников смущало, что у новоявленного «доктора истории» нет высшего образования). Однако личные связи и здесь взяли верх. Медленно, но уверенно преодолевал Оглоблин препятствия. Вот только главные неприятности ждали его с другой стороны.
Арестовали Александра Петровича в конце 1930 года. Нет, в контрреволюционной деятельности его не обвиняли (тут оглоблиноведы привирают). Под подозрение попал брат жены Александр Фролов, живший с Оглоблиными под одной крышей. А Александра Петровича чекисты взяли, чтобы получить сведения о его шурине. И не ошиблись. Перепуганный насмерть (наличие контрреволюционера в семейном кругу могло означать крах карьеры), Оглоблин уже на первом допросе отмежевался от родственника и вывалил следователям кучу компромата на него. Фролов, дескать, ярый монархист, пособник белогвардейцев, типичный купеческий сынок и т. п. Вспомнил Александр Петрович и о другом брате жены — Иване, который, по его словам, также являлся заядлым антисоветчиком. Себя же Оглоблин винил только в том, что по причине громадной загруженности общественной работой просмотрел появление классовых врагов в своем доме. «Честью советского ученого» клялся он в верности режиму, указывал на былые заслуги перед властью и обличал, обличал, обличал…
Эти «обличения» сыграли свою роль — братьев Фроловых расстреляли. Александра Петровича можно было отпускать. Но его неожиданно понесло. Доказывая свою преданность, Оглоблин принялся «свидетельствовать» против коллег-ученых. Донес на всех, даже на тех, которые считались его друзьями. О каждом вспомнил что-то компрометирующее, каждого объявил врагом советской власти (если не действительным, то потенциальным). Следователям оставалось только слушать…
Нужно особо подчеркнуть: эти показания не вырывали у Александра Петровича под пытками, их не выбивали из него палачи НКВД. Он «стучал» сам, опасаясь за карьеру. И данное обстоятельство характеризует его ярчайшим образом…

Александр Оглоблин (Часть 1)

Александр Петрович Оглоблин по материнской линии действительно принадлежал к знатному казацкому роду Лашкевичей. В многочисленных панегириках, составленных с подачи Винара диаспорными и доморощенными «науковцями», можно прочитать о том, как гордился Оглоблин предками, как зачарованно слушал в детстве рассказы бабушки о них и как интерес к прошлому семьи перерос в увлечение историей Украины. А еще — как горячо любил Александр Петрович свою мать — Екатерину Платоновну и каким «теплым сыновьим чувством» проникнуты посвященные ей страницы оглоблинских мемуаров.
Гораздо менее известно, что после революции Оглоблин фактически отрекся от матери (ее непролетарское происхождение мешало карьере). Он прервал все отношения и с ней, и с обеими сестрами, не обращая внимания на бедственное положение жившей в нищете родни. Их мольбы о помощи преуспевающий карьерист игнорировал, на письма не отвечал. Мало того, когда в 1932 году Екатерина Платоновна была уже при смерти, Оглоблин, несмотря на отчаянные просьбы сестер, не захотел приехать попрощаться. Старушка скончалась, так и не увидев сына…

Киевского университета Александр Петрович не закончил. Он проучился там меньше двух лет. В мае 1919 года по приказу наркома просвещения УССР Владимира Затонского всех студентов отправили работать учителями. Но Оглоблин учительствовал недолго. Он предложил свои услуги властям, вступил в компартию (потом, на склоне лет, скрывал этот факт) и устроился в киевский губнарпрос, насаждая в школах «большевистскую систему воспитания». Одновременно Александр Петрович возглавил комиссию по «чистке» педагогических учреждений от «реакционных элементов». Впоследствии в одной из анкет он гордо отмечал, что его усилиями «много реакционных учителей было вычищено».
С той же целью («чистки политически неблагонадежных») оказался он в 1921 году вновь в Киевском университете, преобразованном властями в ВИНО — Высший институт народного образования. В том году ректором там стал приятель Оглоблина Николай Лобода. Он и предложил недоучившемуся студенту преподавать, не обращая внимания на отсутствие у того диплома. Так Александр Петрович стал «профессором» в 22 года (чем восхищаются те, кто не знает деталей его биографии).
Информация оглоблиноведов про «високий рівень лекцій історика і велику популярність серед студентів» не соответствует действительности. Об этом, помимо прочего, свидетельствует перехваченное ГПУ в 1923 году письмо группы киевских интеллигентов эмигрантским коллегам. Там, в частности, говорилось: «Кафедру истории Украины занимает Александр Петрович Оглоблин — студент ІІІ курса филологического (историко-филологического) факультета, не прослушавший курса и не сдавший даже тех льготных «зачетов», которые полагались вместо бывших полукурсовых и государственных экзаменов. Этот Оглоблин — положительно знамение времени. Он именуется профессором и устроил громкий скандал в канцелярии, когда ему выдали удостоверение личности с пометкой «преподаватель», он потребовал наименования «профессор». Научных трудов у него нет никаких, естественно, что даже в среде нынешнего студенчества он пользуется заслуженным презрением».
В самом деле, как свидетельствовали позднее выпускники ВИНО, лекции Александра Петровича были нудными и поверхностными, за что его даже высмеяли в студенческой газете. Не уважали «профессора» и коллеги из числа старых специалистов. Биограф Оглоблина Игорь Верба, весьма благожелательно относящийся к своему герою, но все же пытающийся иногда (увы, далеко не всегда) сохранять объективность, вынужден отметить у него «карьеристскую склонность и ориентацию на новую власть, а главное — революционное новаторство вперемешку с непопулярными мерами по разрушению дореволюционных университетских традиций». «Эти оглоблинские личные качества и усилия, — признает Верба, — мало импонировали части преподавательского корпуса».

Давид Сигалов (Часть 4)

Представлены в коллекции и очень ценные работы Михаила Врубеля, которые относятся к раннему “киевскому” периоду его творчества. Портреты, акварели “Шиповник” и “Под зонтиком”. О последней Эмма Бабаева вспоминает: “Когда-то давно ее подарил Ольге Малашенко Николай Прахов — сын известного искусствоведа, художественного критика и археолога Адриана Прахова, под руководством которого велась внутренняя отделка Владимирского собора. А Ольга Михайловна передарила ее Сигалову, с которым была очень дружна. Со смертью же Давида Лазаревича эта акварель оказалась в коллекции нашего музея.”

Эмма Бабаева:
“Сигалов радовался каждому новому приобретению и немедленно хотел поделиться этим чувством с теми, кто мог порадоваться вместе с ним.”
В собрании Сигалова есть и полотна представителей объединения “Союз русских художников” — Константина Коровина, Сергея Жуковского, Константина Юона, Филиппа Малявина. Пейзаж и жанровая живопись, изображения народной жизни и русской природы, соединение передвижнических традиций реализма и импрессионистических поисков были характерны для творчества художников этого объединения. Например, Филипп Малявин, который родился в многодетной крестьянской семье, создал целую серию ярких, декоративных полотен, изображающих крепких, задорных русских баб. Константин Юон, увлекаясь импрессионизмом и работая на пленере, был мастером лирического пейзажа.
Заслуживает внимания в собрании Сигалова и картина Мартироса Сарьяна “Цветы Армении”. “Когда директор Музея Мартироса Сарьяна в Ереване Шаэн Хачатрян, который приезжал к нам, увидел эти цветы, он был потрясен, — рассказывает Екатерина Ладыжинская. — У Сарьяна есть целый цикл цветов, который называется “Цветы Армении”. В коллекции Сигалова одни из первых цветов этого цикла. Именно поэтому Шаэн Хачатрян так хотел их получить. Он давал Сигалову любые деньги за эту картину, огромные на то время, но Давид Лазаревич вынул из ящика завещание и показал ему со словами: “Я написал, что все завещаю Киевскому музею русского искусства. Приезжайте в Киев и любуйтесь здесь”.

Мартирос Сарьян, Сергей Судейкин, Павел Кузнецов, Николай Сапунов, в свою очередь, входили в объединение “Голубая роза”, участники которого были увлечены идеями символизма. А вот Петр Кончаловский и Роберт Фальк, картины которых также есть в собрании Сигалова, — это уже “Бубновый валет”. Максимилиан Волошин в рецензии на их первую выставку писал: “Надо отдать справедливое устроителям выставки: они сделали все, чтобы привести в неистовство глаз посетителя. В первой комнате они повесили самые колючие и геометрически угловатые композиции Бориса Такке и Роберта Фалька. В среднем зале — огромное, как бы программное, полотно Ильи Машкова, изображающее его самого и Петра Кончаловского голыми (в костюмах борцов), с великолепными мускулами; справа — пианино с испанскими нотами, на пианино книги — Сезанн, Хокусаи, Библия; налево стол — со стаканами; в руках — музыкальные инструменты, у ног — гимнастические гири”. “Бубновый валет” — название символичное, где валет — это молодой человек, а бубновая масть обозначает страсть. Петр Кончаловский (к слову, дедушка режиссеров Никиты Михалкова и Андрея Кончаловского) был художником впечатлительным и постоянно ищущим. По его полотнам легко можно догадаться, что он увлекался Ван Гогом, даже работал там же, где и великий мастер — в Арле, потом пришло увлечение Полем Сезанном и Анри Матиссом… Сегодня картины Кончаловского очень востребованы на международных аукционах. Его полотно “Мальвы” на последнем аукционе МакДугалл было продано за $1 млн и стало одной из самых значительных продаж этого аукционного дома.
Сумел Давид Сигалов пополнить свое собрание и работами передвижников — Ильи Репина, Виктора Васнецова, Исаака Левитана, Василия Сурикова, Василия Поленова и Алексея Степанова. Так, небольшой пейзаж Репина “Скамья у моря” написан в Куоккале, поселке в Финляндии, где художник родился и прожил значительную часть своей жизни. Приобретен он был у ленинградского коллекционера Георгия Блоха, у которого Сигалов купил большую часть самых ценных работ своей коллекции. В том числе живописные этюды Василия Сурикова к картине “Степан Разин” и акварели с итальянскими видами “Купола собора Св.Марка в Риме” и “Неаполь”. Особо стоит отметить и ранние пейзажи Исаака Левитана, среди которых “Заросший пруд”. Екатерина Ладыжинская рассказывает: “Когда Александр Федоров-Давыдов, один из крупнейших исследователей творчества художника, увидел эту работу у Сигалова, он тут же включил ее в свою монографию о Левитане”. Интересны также три картины Степанова, купленные коллекционером на выставке в Киевском музее русского искусства у дочери художника.
У Давида Лазаревича были и работы украинских мастеров, художников-пейзажистов Сергея Васильковского, Петра Левченко и Абрама Маневича. Их работы коллекционер завещал Национальному художественному музею Украины, произведения же зарубежных мастеров и фарфор — Музею искусств им.Богдана и Варвары Ханенко, все остальное перешло в собственность Киевского музея русского искусства.

Давид Сигалов (Часть 3)

Сегодня сотрудники музея говорят о том, что врач Сигалов завещал им 388 произведений искусства, хотя на самом деле передано было почти 500. И тут, конечно, надо отметить, что были в коллекции и “фальшаки”. Попадали они в собрание по разным причинам. Прежде всего из-за горячности и азартности Давида Лазаревича, когда желание приобрести картину превалировало над осторожностью, когда попадались недобросовестные и нечестные “поставщики”, у которых он покупал произведения искусства. А иногда просто не хватало времени, чтобы проверить картину, посоветоваться с сотрудниками музея. Но даже в этих случаях Сигалов не возвращал купленное, говоря: “Обжегся — терпи”. Хотя и в те времена картины стоили недешево. Так, например, в 1953 г. за ранний пейзаж Алексея Саврасова один московский коллекционер просил 25000 руб… 

Люди, знавшие Давида Лазаревича, говорят о нем не иначе, как о поразительно честном и щепетильном человеке. Эмма Бабаева вспоминает, что незадолго до своей смерти он попросил ее зайти посмотреть новые приобретения — рисунки Михаила Врубеля. Но даже на первый взгляд эти рисунки не внушали доверия. “Как сказать ему? — мучилась Бабаева, и, уклонившись от ответа, дабы не расстраивать коллекционера, сказала: — Они не интересны, не стоит их приобретать”. Сигалов не задавал больше вопросов. Видимо, уже уплатил за них. А к 8 марта она получила поздравительную открытку с припиской: “Вы так ничего и не сказали о Врубеле”. Работы были явной подделкой. Но ему так хотелось еще чем-то пополнить свою сокровищницу! Это желание приобретать “что-то новое” преобладало над осторожностью, с которой коллекционер должен приобретать произведения искусства.

Сегодня дома на улице Михайловской, 12 (ул. Парижской коммуны), где проживал Сигалов, уже нет. Но еще два с небольшим десятилетия назад в этот дом стремился попасть каждый просвещенный киевлянин, и коллекционер с удовольствием пускал всех желающих. 

Преподаватель художественного института Зинаида Колесникова даже приходила сюда со своими студентами, чтобы познакомить их с искусством рубежа ХІХ-ХХ вв. Сегодня можно только представить две большие комнаты, в которых на стенах, сверху и донизу, на шкафах и даже на дверях висели картины. Но в первую очередь работы художников двух главных объединений того времени: “Мира искусства” и “Союза русских художников” — вот то, что в основном собирал Давид Лазаревич Сигалов и на что положил большую часть своей жизни. Картины Александра Бенуа, Константина Сомова, Евгения Лансере из собрания коллекционера специалисты называют не иначе, как первоклассными и значительными. 

Екатерина Ладыжинская рассказывает забавную историю, связанную с акварелью Бенуа “Улица Феран”: “Качество и уровень этой работы высочайшие, но мы знали, что точно такая же, оригинал, находится в Государственном русском музее в Санкт-Петербурге. Тогда что у нас? Авторское повторение? Но зачем делать две абсолютно одинаковые работы? Наши петербургские сотрудники тоже подтвердили, что ее автор стопроцентно Александр Бенуа, но у них возник тот же вопрос. Почему? А дело вот в чем. Внизу, на обороте нашей картины есть подпись, сделанная самим автором: “Улица Феран” — моему лучшему другу”. А на той, что хранится в Русском музее, написано, что первую работу он подарил своему другу, а потом повторил ее, чтобы она осталась и у него. Оказалось — две подлинные работы”. И Бенуа, и Сомов, и Лансере стояли у истоков “Мира искусства”. Возникшее в Петербурге в 1898 г. объединение призывало “к сплоченному и дружному протесту молодых сил против рутинных требований и взглядов старых отживающих авторитетов… занять место в жизни европейского искусства”. Мирискуссники проповедовали неограниченную творческую свободу для художника, независимость от всякого рода идеологий. Говорили, что искусство — это отражение личности живописца, который имеет право на субъективность восприятия. Поддерживали теорию “искусство для искусства”. Кроме того, на страницах своего журнала рассказывали о проблемах и состоянии современного искусства, открывали ценности художественной культуры прошлого. Последнее хорошо видно в “ретроспективных творениях” Александра Бенуа. Одним из излюбленных его сюжетов был Версаль короля Людовика XIV и Петербург XVIII-XIX вв. Но свое имя в историю он вписал не только как художник и историк искусства, а также как художественный критик, театральный декоратор и книжный иллюстратор. Происходил живописец из древнего французского рода Бенуа. Его родственниками были по большей части архитекторы и живописцы. Сам же он приходился дядей талантливому графику Евгению Лансере и художнице Зинаиде Серебряковой. Бенуа писал о ней: “Серебрякову не только мне, но и вообще всякому трудно принять за человека постороннего. В ее искусстве столько милой, ласковой прелести, оно такое по существу близкое, просто и прямо говорит сердцу и уму… С исключительным мастерством она продолжает передавать живой блеск глаз, также манит в ее передаче плотность, упругость и сияние тела… искусство Серебряковой остается свободным; оно к тому же исполнено какого-то, я бы сказал, веселья, несомненно, отражающего то состояние радостного возбуждения, в котором художница пребывает во время своей работы”. Неслучайно Серебрякова была одной из любимых художниц Давида Сигалова, в коллекции которого 18 ее акварелей: несколько автопортретов, среди которых известный “Автопортрет в черном платье с белым воротником”, картины, изображающие крестьянок, пейзажи Царского Села. Наряду с Серебряковой, как представителя младшего поколения мирискуссников, стоит упомянуть и Бориса Кустодиева. В Сигаловской коллекции особенно ценной является его картина “Девочка с яблоками” (другое ее название — “Портрет Ирины, дочки художника”). Кустодиев очень любил писать свою дочь: пышнотелая, рыжеволосая, она была олицетворением женской красоты в его представлении. Не менее интересны в собрании и “Натюрморт. Омар и фазан”, и эскиз декорации “Улица провинциального города”. Особо нравились Сигалову картины Бориса Григорьева. Он покупал их, когда этот мастер, уехавший в эмиграцию в Париж и там умерший, был всеми забыт на родине. А благодаря Сигалову в Киевском музее русского искусства появились ранние его живописные работы, такие как “Поздравление новобрачных” и “Маскарад”.

Давид Сигалов (Часть 2)

Надо сказать, что в первой половине 1950-х годов между сотрудниками Киевского музея русского искусства и Сигаловым завязалась дружба, которая связывала их до самой смерти Давида Лазаревича. В 1953 г. директором музея была назначена бывшая сотрудница Государственной Третьяковской галереи Ольга Малашенко. Именно она, занимаясь активной выставочной деятельностью, и стала налаживать связи с киевскими собирателями, привлекая к этому и других сотрудников, в том числе и Эмму Бабаеву, старейшего музейного работника Украины, 50 лет проработавшую в Киевском музее русского искусства, сохранившую и записавшую воспоминания о многих коллекционерах, в том числе и о Сигалове. Музейщики часто бывали у него в гостях, знакомясь с картинами, приходили в качестве сопровождающих с гостями из других городов, отбирали работы из коллекции на выставки, помогали советами при очередной покупке, а иногда и в приобретении произведений. К слову, Сигалов подарил музею первую картину “Портрет Петра Михайловича Голицына” Федора Рокотова еще в 1963 г. А спустя 10 лет передал музею еще 63 художественных произведения. Во многом благодаря профессиональной и безвозмездной помощи музейных работников коллекция Давида Сигалова пополнялась стоящими картинами и сохранилась до наших дней в целости.
Здесь очень показательной прозвучит одна история, которая случилась в начале 1970-х годов. В доме коллекционера произошла авария теплосети — залило потолок и стены квартиры, в результате чего пострадали картины. Сигалов сразу же позвонил в музей. Сотрудники пришли на помощь — помогли снять промокшие работы, привезли их в музей и бесплатно отреставрировали 16 картин. Кроме того, помогли перестроить экспозицию, исходя из сложившейся ситуации.

В свою очередь Сигалов часто приходил в музей, общался с работниками, обязательно поздравлял их с праздниками. “У меня сохранилось большое количество поздравительных открыток, обычно праздничных — милые, теплые, с добрыми пожеланиями всему дому, и всегда с картинами Александра Бенуа, Петра Кончаловского, Мартироса Сарьяна, Кузьмы Петрова-Водкина и других его любимых художников”, — делится воспоминаниями Эмма Бабаева. Появление Давида Лазаревича всегда становилось настоящим праздником. Он был страстным театралом, посещал оперу, концерты симфонической музыки. Приходя в гости, всегда с увлечением рассказывал о премьерах, о новых кинофильмах, которые смотрел в кинотеатре “Украина”, о приобретенных книгах или картинах. Высокий, статный, видный, Сигалов был абсолютно непритязателен в быту и вел поистине спартанский образ жизни. “Жил аскетично, не то слово. На себя денег практически не тратил — все полностью на искусство, которому был фанатично предан”, — рассказывает Александр Брей, эксперт по живописи и антиквариату, владелец аукционного дома “Антик-центр”. “Он был одержим только искусством”, — подчеркивает Эмма Бабаева. Таких, как Сигалов, уважительно называют Собирателями, ведь для них коллекционирование произведений искусства — это и смысл, и образ жизни. “Я не хочу никого обижать, — говорит Екатерина Ладыжинская, — но порой встречаешься с современными коллекционерами — дремучесть первобытная. Они ничего не знают о тех художниках, работы которых собирают, а просто вкладывают деньги”. Для таких людей коллекцию формируют опытные искусствоведы, и тогда определяющим фактором при выборе полотна становится не сама картина, а возможность в будущем приумножить вложенные в нее деньги. С Давидом Лазаревичем все было по-другому. Он любил каждую картину в своем собрании и художников, которым эти работы принадлежали. Потому что собирал то, что ему нравилось, что приносило удовлетворение и эстетическое наслаждение. Известно, что любое произведение живописи обладает определенной энергетикой. И если она совпадает с энергетикой человека, тогда и возникает неповторимое удовольствие от “соприкосновения”. В то же время собрание Сигалова не было лишь набором картин, нравившихся хозяину. Собиратель очень ответственно подходил к формированию коллекции, изучал творчество художников, манеру их письма, ездил по стране, встречался с другими коллекционерами, смотрел, учился, была у него и прекрасная библиотека редких книг.
Эмма Бабаева рассказывает, что в начале 1980-х годов Давид Лазаревич дал согласие на организацию выставки своих работ в Киевском музее русского искусства. Она, будучи тогда главным хранителем фондов, и Михаил Факторович стали изучать коллекцию Сигалова для составления каталога. Так вот, в доме хозяина были все необходимые литературные источники: монографии художников, журналы об искусстве “Аполлон”, “Мир искусства”, “Старые годы”, “Мой журнал для немногих” Александра Бурцева (известный библиофил и издатель) и т.д.