Алла Тарасова

Врач Константин Тарасов сначала работал в психиатрическом отделении Киевского военного госпиталя, потом стал стоматологом. Он жил в нижней части крутой Лютеранской улицы (дом сгорел потом, в последнюю войну). Его дочь Алла ежедневно должна была взбираться на гору в женскую гимназию около лютеранской кирхи, да еще в сопровождении тучного медлительного «няня». Нетерпеливая девочка бегала по улице вверх-вниз и за месяц так похудела, что ей пришлось перевестись в другое учебное заведение – частную гимназию Плетневой на Резницкой улице (на фасаде теперь мемориальная доска с профилем актрисы), куда она уже не ходила пешком, а ездила. Однако со временем обнаружилось и преимущество местожительства Тарасовых. Ведь совсем рядом находился драматический театр «Соловцов» (нынешнее здание театра им. Франко), где выступала одна из сильнейших трупп страны.

Алла с малолетства бредила театром. Квартира доктора Тарасова иногда превращалась в зрительный зал. Высокий обеденный стол накрывался большим пледом, потом плед раздвигался, и из-под стола выходили актрисы. Было им лет по семь-восемь, но они исполняли пьесы собственного сочинения, и увлеченнее всех играла Алла. Девочка не пропускала ни одной постановки у «Соловцова». Там играл любимец публики – Степан Кузнецов, который с одинаковым блеском исполнял роли стариков, юношей и даже тетки Чарлеи. Его фотокарточку Алла повесила у себя на стенке. Однако портреты самых-самых любимых артистов хранились в заветном ящике стола – это были актеры Художественного театра.

И вот в 1912 году свершилось чудо: МХТ приехал в Киев на гастроли. По такому случаю семья абонировала ложу. «Открылся занавес, – вспоминала потом Алла Константиновна, – и мы почувствовали живое, трепетное дыхание «Вишневого сада». В тот же момент я услыхала за своей спиной, как щелкнул замок маминой сумочки, и мама вынула носовой платок. Да и меня охватило необычайное волнение от всего увиденного и услышанного со сцены. Я впервые увидела Станиславского, Книппер-Чехову, Москвина, Кореневу, Лилину – всех корифеев Московского Художественного театра. Глядя на все это, я еще сильнее ощутила огромное желание быть актрисой и только актрисой МХТ, играть Аню в «Вишневом саде». Все мои мысли и чувства подчинились призыву: «В Москву, в Москву!» – как говорит Ирина в «Трех сестрах»».
Так была определена цель жизни. Отец не препятствовал Алле, просил только тщательно все обдумать, убедиться в своих способностях. Актерские навыки приобретались где только возможно: декламация на вечерах у отца в госпитале, иногда в гимназии Титаренко на Фундуклеевской (теперь ул. Хмельницкого, 10), куда девушка перешла в 1910-м. На одном из гимназических концертов побывал даже попечитель учебного округа, тайный советник Алексей Деревицкий. Впрочем, старикан Деревицкий плохо слышал декламацию и только сделал замечание мадам Титаренко: что это, мол, у вас Тарасова в ажурных чулках?! Кстати, в том же здании, где находилась гимназия, действовала и драматическая школа, но Алла почему-то не стала ее ученицей. Может быть, не чувствовала достойного уровня – ведь она стремилась в Художественный театр.
Год 1914-й – гимназия окончена. Отец, понимавший страстное желание 16-летней дочери, отпустил ее в Москву. «С большим внутренним трепетом поднялась в знаменитое верхнее фойе, где проходили испытания молодежи, стремившейся попасть в МХТ, и первое, что увидела, – моих любимцев, сидевших за экзаменационным столом, словно ожившие портреты, оставленные мною в Киеве…»
Владимир Немирович-Данченко «благословил» Аллу стать ученицей Школы драматического искусства при МХТ. Так мечта стала превращаться в явь. Первые шаги на большой сцене, между прочим, 17-летняя Тарасова делала опять-таки в Киеве: приехав на каникулы в родной город, сыграла в популярном летнем театре Купеческого сада (теперь Крещатый парк) в любительской постановке «Звездного мальчика» Оскара Уайльда. А потом настало время играть и у Станиславского.

Теперь уже имя Аллы Тарасовой неотделимо от истории Художественного театра. Многим памятны также блестящие кинороли, которые и сейчас представляют ее «вживую». Две Катерины – в «Грозе» по Островскому и в «Петре I», Кручинина в «Без вины виноватых». Но есть одна театральная роль, которая будто нарочно нашла ее, – роль киевлянки, обаятельной и остроумной Лены в «Днях Турбиных». Когда МХАТ поставил этот спектакль, Лену играла Вера Соколова – тоже прекрасная актриса. Но однажды она внезапно заболела в день спектакля. Ввестись без репетиций на такую роль было непросто. Однако Алла Константиновна умела быстро вживаться в образ, в театре ее даже называли «Аллочка-выручалочка». И Алла Тарасова стала Леной Тальберг-Турбиной. В 1936 году, когда Художественный театр вновь приехал в Киев, Алла Константиновна показала землякам эту свою киевскую роль. Спектакли шли на сцене театра имени Франко, – именно здесь, в бывшем «Соловцове», будущая актриса когда-то отдала свое сердце театральной музе Мельпомене…

Первые киевские гастроли МХТ в 1912 году сопровождались оглушительным успехом. Театралы в лепешку разбивались, чтобы угодить гостям. Один из сюрпризов, подготовленный для москвичей, и сейчас был бы актуален: наняли пароход, погрузили на него оркестр и устроили труппе МХТ катание по реке с музыкой и танцами прямо на палубе. Потом причалили к живописному пустынному берегу, и актеры продолжили свое веселье на лугу и в роще.

В другой раз гастролеров чествовали в ресторане, и застолье затянулось за полночь. Когда оно кончилось, актерам не хотелось домой, и они отправились на ночную прогулку в уютный сад над Днепром. Константин Станиславский потом вспоминал: «В одном из мест парка мы узнали нашу декорацию из второго акта тургеневской пьесы «Месяц в деревне». Рядом с площадкой были точно заранее приготовленные места для зрителя; туда мы усадили всю гуляющую с нами компанию и начали импровизированный спектакль». Но в разгар действа, разыгрывая знакомую мизансцену с Книппер-Чеховой, Константин Сергеевич вдруг остановился, не в силах продолжать: «Моя игра в обстановке живой природы казалась мне ложью. А еще говорят, что мы довели простоту до натурализма! Как условно оказалось то, что мы привыкли делать на сцене».

Григорий Козинцев.

Родился будущий режиссер 22 марта 1905 года в семье солидного киевского врача – терапевта и педиатра Моисея (Михаила) Исааковича Козинцева. Доктор Козинцев принимал больных в коммерческой клинике «Квисисана» на Большой Житомирской, 19, но при этом отдавал долг человеколюбию в бесплатной амбулатории филантропов Бабушкиных на Тверской, 7. Он стремился дать детям основательное образование. Григорий поступил в 5-ю мужскую гимназию на Печерске. Гимназическое здание на нынешней площади Славы основательно перестроено; в нем теперь – Украинский транспортный университет. Но уцелел в прежнем виде небольшой бюстик Пушкина, напоминающий о культурных традициях заведения. Этот мини-памятник преподаватели и ученики Печерской гимназии установили в складчину еще до рождения Козинцева, когда киевляне дружно откликнулись на столетний юбилей великого поэта.

Впрочем, надо признаться, что свою гимназию Гриша недолюбливал. Не любил ни вылощенного до блеска паркета, ни пресной программы, ни набора обязательных суждений. Напротив, каким-то образом этот худенький мальчик-гимназист, всегда вымытый и аккуратный, по его собственным словам, «прямо от рождения был по всем своим вкусам и симпатиям крайне левым в искусстве». Чудо-ребенок ухитрился в неполных 14 лет проникнуться классическими и новейшими направлениями разнообразных видов творчества и выбрал радикальный авангард. Это привело его на нынешнюю улицу Леонтовича, 1, где проходили занятия школы живописи Александры Экстер – яркой художницы, которая выработала свой метод в прямом общении с Сезанном, Матиссом, Пикассо.
Школу Экстер посещала и старшая сестра Гриши Козинцева – молодая красавица Любовь. Здесь она начала тесно общаться с дальним родственником, лохматым поэтом, недавно вернувшимся из эмиграции. Много лет спустя этот поэт вспоминал: «В школе училась дюжина молоденьких девушек и несколько юношей. Среди учениц А. А. Экстер была восемнадцатилетняя девушка Люба Козинцева. Она заинтересовалась мною, узнав, что я знаком с Пикассо. Что касается меня, то я заинтересовался ею, хотя она была знакома только с Александрой Александровной. Я начал ходить на Мариинско-Благовещенскую, где жил доктор Козинцев…»
Бывшая Мариинско-Благовещенская теперь стала улицей Саксаганского. Здесь, в доме №22, в квартире 2, проживала семья Козинцевых. А литератор, рассказавший об этом, – не кто иной, как другой киевлянин, знаменитый писатель Илья Эренбург. В августе 1919-го он и Любовь Козинцева стали мужем и женой. С тех пор и на всю жизнь…
Впрочем, в те дни, в разгар гражданской войны, жизнь человеческая ничего не стоила. В память юного Гриши, которому приходилось довольно далеко добираться до гимназии, глубоко врезалась зловещая обстановка тех дней: «На Печерске, недалеко от гимназии, лежали во рву, странно скрючившись, трупы расстрелянных. Учителя рассказывали о флоре и фауне Африки, о спряжении латинских глаголов, а на окраине стреляли пулеметы. Ночами цокали копыта проезжающих рысью отрядов, раздавались выстрелы, и вдруг кромешную тьму южной ночи разрывала какофония криков, ударов, скрежета; что-то громыхало и бухало, дребезжало и завывало. Это ломились в двери домов грабители, а охрана из жильцов трясла железными листами, колотила в сковородки, била в медные тазы, призывая на помощь неведомо кого. Наступало утро. И опять – ранец за плечами – я шел мимо разбитых стекол витрин… Смерть гуляла по городу…»
Однако мальчику посчастливилось: он не подвернулся под шальную пулю, остался жив, переболев сыпным тифом… И при первой возможности занялся делом, к которому его неудержимо тянуло. В компании с такими же пацанами школьного возраста – Сережей Юткевичем, Люсей Каплером – открыл самый настоящий театр, где эти вундеркинды сами оформили в суперсовременной манере и сами поставили «Балаганчик» Блока. Театр назывался «Арлекин» и находился в популярном тогда артистическом подвальчике гостиницы «Франсуа» на углу нынешних Владимирской и Хмельницкого.
Как же удалось компании школьников провернуть такое дело? Нашелся взрослый человек – крупнейший театральный режиссер Котэ Марджанишвили, облеченный в ту пору званием комиссара киевских театров, – который пообщался с этими мальчишками на равных, увидел в них будущих мастеров и именем советской власти предоставил им средства и помещение. А потом к делам своего юного шурина и его друзей подключился Илья Эренбург, и с его помощью они смогли также открыть кукольный театр с Петрушками. Все это было еще очень наивно и продлилось считанные недели – с приходом в город белых театр «Арлекин» приказал долго жить. Но был проделан первый опыт, и прозвучали первые аплодисменты…

Последующая биография Григория Козинцева – это уже часть всемирной истории кино и театра. В 15 лет переехав в Петроград, он, доучиваясь на ходу, основал творческий коллектив под названием ФЭКС – «Фабрика эксцентричного актера». В этом ключе были сняты и его первые ленты. Они создавались молниеносно (к примеру, экранизацию гоголевской «Шинели» Козинцев снял и смонтировал за шесть недель). Но в них играючи опробовались новые приемы в практике кинематографа… Прошли годы, и от эксцентрики режиссер пришел к совершенно живой и естественной реальности, сняв (совместно с Леонидом Траубергом) знаменитую кинотрилогию про революционера Максима, сыгранного Борисом Чирковым.
А потом, достойно пережив сталинскую зиму и дождавшись оттепели, Козинцев обратился к мировой литературной классике. «Дон Кихот» с Черкасовым и Толубеевым, «Гамлет» со Смоктуновским и Анастасией Вертинской, «Король Лир» с Ярветом и Далем… То, что создал режиссер, экранизируя уже тысячекратно поставленный «Гамлет», поразило весь мир. Шекспировские страсти, шекспировское напряженное раздумье воплотились в игре великолепных актеров и были донесены до зрителя с небывалой экспрессией и достоверностью. Постановщик не просто создал фильм – он сам вышел на шекспировский уровень приобщения к человеческой трагедии. Этот уровень задала обостренная, не признававшая компромиссов совесть Козинцева.
Григорий Михайлович умер в 1973-м в Ленинграде. Величие его наследия – кинематографического и литературного – со временем становится все более очевидным. Киевский мальчик-гимназист не напрасно нырнул с головой в поток мировой культуры. Еще в детстве, вынырнув и научившись плавать в этом потоке, он сумел достичь удивительного берега, до которого далеко не каждому удается добраться.

Андрей Муравьйов (Часть 2)

В 1854 году Муравьев купил у вдовы Александра Семеновича — Ульяны Лаврентьевны обширный участок земли (теперь — усадьба Исторического музея Украины) — аккурат напротив крыльца Андреевской церкви, вход в которую находился со стороны Андреевского спуска. Еще ранее (в 1842 году) на части этой обширной и исторически драгоценной территории киевского акрополя была выстроена новая Десятинная церковь.
Вплотную к усадьбе храма на бывшем пустыре писатель устроил прекрасный фруктовый сад, выстроил летний деревянный дом в русском “теремном” стиле, разбил замечательный элитных сортов виноградник. Здесь же писатель проложил аллеи и дорожки, установил лавочки и фонари. Сад был открыт для посещения горожанами. Правда, теми, кто вызывал доверие владельца усадьбы. От этой усадьбы не сохранилось ничего. На месте деревянного дома — надпись на камне со словами преподобного Нестора “Откуда есть пошла земля Русская”.

Окончательно поселиться в Киеве Андрей Николаевич смог лишь в 1868 году, когда действительным статским советником вышел в отставку с должности чиновника по особым поручениям Азиатского департамента Министерства иностранных дел, но успел прожить в городе на Днепре последние шесть лет и даже спасти его историческую часть от капитальной перестройки. А дело было так. “В 1869 году, — пишет Вадим Скуратовский, — генерал-адъютант Тотлебен, фортификационный гений, составил грандиозный проект “укрепления Киева”. То есть превращения его в гигантский город-крепость… Бывший драгун, а затем, так сказать, офицер-“особист”, некогда прошедший балканскую кампанию, Андрей Николаевич Муравьев первым понял грозную опасность, нависшую над Киевом.

Опасность, не уступающую по своим возможным разрушительным последствиям неприятельскому нашествию. Опасность полного исчезновения здесь тысячелетнего исторического ландшафта. Превращение столицы восточноевропейского христианства, этого сакрального пространства — в оперативно-стратегическое. То есть в ощетинившуюся всеми родами нового оружия крепость. И соответственный гарнизон в ней, равно готовый и к обороне, и к броску — на Запад, на Юг ли. Вот здесь и пригодился нелегкий характер Андрея Николаевича. Его упрямство, всероссийская известность и самые обширные связи. И не только с “синодальными персонами”, по выражению Николая Лескова, но и того выше. В общем, Муравьев не только споспешествовал восстановлению святой Софии, Десятинной церкви, Межигорского монастыря, храма Святой Ирины, не только заботился об Андреевской церкви. Прежде всего, он остановил беспощадное продвижение милитаристско-технократического проекта, который непременно сдвинул бы этот город с его веками сформированной оси”.
К тому же блюститель народной нравственности и благочестия, ревностный хранитель христианской добродетели Андрей Муравьев прилагал все усилия, чтобы с Андреевского спуска выселили сонм публичных домов, которые перебрались туда в 1840-е годы с Печерска в связи со строительством новых крепостных укреплений. Его поддержал в этом князь Илларион Васильчиков — Киевский военный губернатор и генерал-губернатор Подольский и Волынский. В течение всего лишь одного года все дома терпимости исчезли со спуска и перебрались в район Нового строения на Лыбиди, образовав там квартал красных фонарей, просуществовавший до революции…

Согласно завещанию, Андрея Николаевича Муравьева похоронили в стилобате Андреевской церкви. К сожалению, об этом знают немногие.
Андрей Николаевич Муравьев оставил богатое литературное наследие. Среди множества книг, принадлежащих его перу, выделю “Письма о богослужении восточной кафолической церкви”, которые так же, как и “История Российской церкви” переведены на большинство европейских языков. “Православие — источник спасения Отечества”, книги о житиях святых, мемуары этого замечательного писателя, другие труды, коих у Муравьева более двух десятков, достойны того, чтобы быть переизданными для современного читателя. Свои стихи Муравьеву посвятили Тютчев (“Там, где на высоте обрыва…) и Апухтин (“Уставши на пути тернистом и далеком…”). Во время посещения дома Андрея Николаевича Муравьева, под впечатлением увиденной коллекции древностей, любовно собранной хозяином, опальный поэт Михаил Юрьевич Лермонтов написал свою знаменитую “Ветку Палестины”. Сам Андрей Николаевич своим творчеством вдохновил многих своих последователей заниматься изучением истории Киева, прививать любовь к нашему прекрасному городу, бережно хранить его бесценное наследие. 

 “Читая отзывы современников о творчестве Муравьева, — пишет Вячеслав Корда, — находишь самые противоречивые мнения. Кто считал его устаревшим, кто сентиментальным, кто фальшивым, кто искренним, кто холодным, кто горячим, кто ругал его стиль, кто хвалил, но нам ясно одно: значение творчества А. Н. Муравьева для русской культуры непреходяще”. Но,  не только для русской культуры,  ведь  Андрей Муравьев — гражданин Вселенной.

Андрей Муравьйов (Часть 1)

Кто бы мог подумать, что сын известного математика, генерал-майора Николая Муравьева — основателя Московской школы офицеров-штабистов (эта школа колонновожатых впоследствии перебралась в Петербург и с 1832 года стала именоваться Николаевской академией Генерального штаба), брат таких выдающихся “госслужащих”, как правитель Виленского края, душитель Польского восстания 1863 года Михаил Муравьев и наместник царя на Кавказе — Николай Муравьев-Карский, войдет в историю не как какой-нибудь прославленный солдафон, а именно и прежде всего — как духовный писатель.
Друг Пушкина, Баратынского и Вяземского, особа, почитаемая Лермонтовым, Тютчевым и Апухтиным, Крыловым, Грибоедовым и графиней Зинаидой Волконской; личность, к которой с неприязнью относились обер-прокурор Синода Протасов, киевский викарий — архиепископ Порфирий Успенский и многие другие, была столь противоречивой, что это можно было узреть даже в некрологе, составленном после кончины Муравьева, последовавшей в 1874 году, его другом — Николаем Васильевичем Путятой.

“Авторская деятельность А. Н. Муравьева принесла в свое время несомненную пользу, доставила ему большую известность и дала право на место в истории русской литературы”, — писал Николай Путята в сентябре 1874 года, несколько дней спустя после кончины писателя.

Итак — авторская деятельность, прежде всего — литературная… Начинал будущий писатель с поэзии. Но неудачно. Его переводы Тита Ливия, “Энеиды” Вергилия, драма “Князья Тверские в Златой Орде”, пьеса “Битва при Тивериаде” успеха не имели.
В конце 1829-го — начале 1830 года Муравьев (к тому времени вышедший в отставку с военной службы и экстерном окончивший Московский университет) смог побывать в Палестине и Египте и издать в 1832 году свой первый прозаический труд — “Путешествие по святым местам”, который высоко оценил Александр Сергеевич Пушкин, записавший: “С умилением и невольной завистью прочли мы книгу…”
Николай Семенович Лесков считал, что Андрей Николаевич Муравьев “первый из светских людей начал вещать о таких вопросах, которыми до него “светские” люди не интересовались и не умели за них тронуться”. Правда, в российской литературе начала XIX века уже был Карамзин со своими “Записками русского путешественника”. Но в них вопросам веры почти не нашлось места. Заинтересовался трудом Андрея Муравьева и сам император. Николай Павлович, видимо из соображений общественной пользы, назначил Андрея Николаевича секретарем при обер-прокуроре Синода. Характер и прямолинейность нашего героя проявились в этой должности очень сильно. Самолюбивый Муравьев конфликтовал с государевыми “служками”, доказывал их несостоятельность при решении вопросов, связанных с деятельностью Церкви. Да и вообще, “состоять в Синоде за обер-прокурорским столом” было для Муравьева занятием утомительным. Душа жаждала новых путешествий и новых, еще не написанных книг. К тому же, будучи членом Духовного учебного правления, Андрей Муравьев всегда держал сторону присутствовавших в Синоде духовных лиц, был дружен с митрополитом Московским — Филаретом (Дроздовым) и митрополитом Киевским и Галицким — Филаретом (Амфитеатровым), за что впал в немилость у самого обер-прокурора Протасова, который вряд ли почитал Православие…

Талантливый писатель и паломник по святым местам своей страны, Андрей Николаевич Муравьев объединил оба своих увлечения, издав в 1844 году очередной фундаментальный труд, выдержавший множество переизданий — 600 страниц подробного повествования о “путешествии по святым местам русским”, треть которого (во 2-й части) посвящена святыням Киева.

Андрей Муравьев очень любил Киев, часто бывал здесь, мечтал на склоне лет поселиться в нем навсегда. В августе 1843 года, в очередной раз посетив наш город, Андрей Николаевич записал: “Не хочу таить, что мирное пристанище под сенью моего Ангела (то есть неподалеку от церкви своего патрона Андрея Первозванного), посреди воспоминаний отечественных и церковных было часто мечтою юношеского воображения; так люблю я мечтать и теперь, в виду древних святилищ”. Писатель тогда же расспрашивал священника Андреевской церкви о том, есть ли в окрестностях храма Андрея Первозванного “праздное место”. На что священник ответил: “О, я бы нашел место, если только угадал вашу мысль… Вот направо свободный участок, несколько пониже вала; есть и еще такой же по ту сторону церкви, на самом спуске, и еще ниже в полугоре, где находится и вода; потому что родники, бывшие на вершине холма, проведены, для безопасности здания, в ископанный нарочно водоем… Но все эти места слишком открыты для зимней непогоды: древняя усадьба Св. Владимира на старом Киеве, против крыльца церковного, более бы удовлетворила вашему желанию…”
В районе Владимирской улицы еще в 1820 году отставной поручик, помещик и археолог Александр Семенович Анненков, переехавший в Киев из Полтавской губернии, выкупил несколько обширных земельных участков, приобрел приличную недвижимость в историческом центре Киева. Как археолог Анненков не мог не знать, какие сокровища могли скрываться в здешней земле. В 1824 году на одном из участков во время раскопок руин Десятинной церкви Александр Семенович откопал клад, состоявший из золотых сосудов и различных драгоценных украшений, который присвоил и вывез в свое имение под местечком Лубны. В конце концов Анненкова упекли в тюрьму за… изготовление фальшивых ассигнаций. В 1853 году он скончался, находясь за решеткой.