Тайны Цыганского переулка

Если плоская часть Подола в начале ХІХ в. застраивалась планомерно, то его окраины из-за рельефа — стихийно. Так же стихийно за Житним рынком, в яру под Щекавицким кладбищем, возник переулок, формой напоминающий знак вопроса. То ли после Батыя, то ли Менгли-Гирея в этом месте было закопано более 5 тысяч убитых киевлян. Следов грандиозного захоронения не осталось, но если вы спросите об этом старейшего жителя переулка по фамилии Лапицкий, он ответит: “Выкапывают кости. Разные. Может, мамонта, а может, и человека”.

В начале ХІХ в. здесь было всего четыре хаты. В одной жила пастушка-бражничка, пасшая в яру коров и гнавшая великолепный самогон. Постарев, женщина съехала на Фруктовый ряд, где и умерла. Во второй хате обитала Елисеиха — вдова извозчика, в третьей — портной Низкий. Кто жил в четвертой — неизвестно. Затем количество усадеб увеличилось до двадцати — новые дома по извилистым улочкам углублялись в дремучие овраги.

К домикам, еле уместившимся на откосах гор, вели теряющиеся в зарослях деревянные лестницы. Но чистенькие окошки, вата между рамами с елочными игрушками, горшочки с красным перцем и бальзамином, палисадники и огородики, воркующие на крышах голуби и кудахтающие во дворах куры – все создавало атмосферу домашнего уюта.

В середине ХІХ в. там поселился некто Якубовский, прозванный на переулке “паном артистом”. На Житнем базаре у него были балаганы для комедий, а для акробатических номеров он пристраивал бедных детей. Идиллия закончилась с указом генерал-губернатора Бибикова, согласно которому следовало сносить ветхие дома, а на их месте строить новые. Но жители переулка ремонтировали покосившиеся хаты, за что их штрафовали и отправляли в тюрьму. Кое-кто с горя даже вешался. Пришло время подпольного адвоката Голодненко, писавшего доносы на соседей и скупавшего за бесценок покинутые дома. В 1898 г. вышел новый указ, согласно которому все без исключения улицы и переулки вошли в состав города. И еще — указ о борьбе с незаконными адвокатами. Голоденко удрал к жившей у Лавры дочери, где впоследствии отравился. 

Переулок сначала называли Цыганковым, позднее — Цыганским. Старожилы говорили, что в начале позапрошлого века фамилия одного жителя была Цыганков, но документального подтверждения этому нет. Известно, что у яра останавливались цыганские таборы. Но переулок застраивался, и со временем места для таборов не нашлось. Затем появился запрет киевских властей на стихийную застройку. На ул. Кирилловской (бывшей Фрунзе) товарищество по акциям построило пивоваренный завод, работающий и сейчас, закупило для своих работников усадьбы и построило новые.

Из рода в род передается легенда-быль. В середине ХІХ в. молодой цыган полюбил девушку из переулка. Несмотря на недовольство табора, пара поженилась. Муж зарабатывал шитьем сапог. Среди местных он славился как лучший боец. Храбро дрался с хлопцами с Юрковской, кравшими породистых голубей. Однажды шесть юрковских подстерегли цыгана на возвышавшейся над переулком Лысой горе. Главарь указал ему на край 10-метрового обрыва: “Хочешь остаться целым — прыгай”.

Но мужчина отказался и начал драку в одиночку. Хлопцы побили цыгана, оставив его лежать на земле. Вездесущие мальчишки заметили побитого и сообщили взрослым. И восстал весь переулок! Мужчины, женщины, дети, старики двинули гурьбой на Юрковскую, надолго отбив у обидчиков охоту появляться в переулке. А цыган отлежался, окреп и прожил до глубокой старости. С тех пор подольские пацаны выработали своего рода кодекс чести. Если драться, то двором на двор. При встречах враждующих группировок сначала бились между собой главари, причем на кулаках. Победитель обычно становился главарем объединенной группировки.

В нижней части переулка осталось несколько больших домов. В одном из них после войны была средняя школа №158 (ныне — вечерняя спецшкола №27), над которой шефствовал подольский пивзавод. Шефы помогали ремонтом, а школьники сортировали бутылки на заводе. Примыкающий к школе дом №17/2 (№17 по ул. Кирилловской) называли “офицерским” из-за поселившихся семей военнослужащих. А вот дом №15/1 в народе звался “босяцким” — там жило много спекулянтов, торгашей и другого непонятного люду с Житнего базара.

Рядом находился ларек по продаже керосина. Тогда пищу готовили на примусах и керогазах. На Житнем базаре продавалась фиолетовая жидкость в бутылках. Таблички на прилавках предупреждали: “Денатурат, 98% спирта, для разжигания примусов”. На этикетке — череп с костяшками, а под ним — крупная надпись “Яд”. Стоил денатурат 87 коп. В народе напиток-яд назывался “ханькой”. И вот, во дворе вышеуказанного босяцкого дома можно было видеть потрепанных жизнью людей, распивавших ханьку на двоих. Поставив палец на предполагаемой черте — половина бутылки, — сначала один отпивал из горлышка, а затем — другой. Удивительно: люди оставались живы-здоровы, “яд” действовал, как спиртное.

А в доме по Цимлянскому переулку, 3 в царское время помещался полицейский участок — в подвале были камеры для заключенных. Особенно оживленным переулок был зимой. С ближайших улиц плоской части Подола и дети, и взрослые приходили сюда кататься на санках. Лучшей горки на местности не было.

Паньковщина (Часть 3)

Ещё один доходный дом на Маринско-Благовещенской принадлежал богатому торговцу Хаиму-Беру Гронфайну. Вспоминаем мы этого купца только благодаря другому еврею, талантливому русскому писателю Исааку Бабелю. О том, какая история с ним приключалась на Паньковщине, лучше всех расскажет его близкий друг, ещё один выдающийся писатель-«паньковчанин» (его адресом несколько лет была улица Никольско-Ботаническая) Константин Паустовский: «Отец Бабеля держал в Одессе небольшой склад сельскохозяйственных машин. Старик иногда посылал сына Исаака в Киев для закупки этих машин на заводе у киевского промышленника Гронфайна. В доме Гронфайна Бабель познакомился с его дочерью, гимназисткой последнего класса Женей, и вскоре началась их взаимная любовь. О женитьбе не могло быть и речи: Бабель, студент не лучшего киевского института, голодранец, явно не годился в мужья богатой наследнице Гронфайна. Влюблённым оставался только один выход — бежать в Одессу. Так они и сделали. Старик Гронфайн проклял весь род Бабеля до десятого колена и лишил дочь наследства. Но время шло. Свершилась революция. Большевики отобрали у Гронфайна завод. И вот однажды до дома Гронфайна дошёл ошеломляющий слух, что „этот мальчишка“ Бабель стал большим писателем, что Бабель получает большие гонорары и что все, кто читал его сочинения, почтительно произносят слова: „Большой талант!“ А иные добавляют, что завидуют Женечке, которая сделала такую хорошую партию. Старики поняли, что настало время мириться…»

Другой одессит и киевский студент Бенедикт Лившиц проживал под крышей высокого доходного дома на Тарасовской. Сюда к нему придёт киевская художница-конструктивист Александра Экстер и начинающий художник с Херсонщины Давид Бурлюк. С этого посещения начнется отсчёт истории такого интереснейшего явления, как русский футуризм. Неспроста в одном из своих стихотворений идейный основатель футуризма зовёт нас —

За золотые, залитые
Неверным солнцем первых лет
Сады, где выею Батыя
Охвачен университет.

Отметим, что семейное счастье в этом районе улыбнулось из великих людей не одному Бабелю. На Мариинско-Благовещенской нашёл свою любовь (с маленькой и большой букв) и писатель-киевлянин Илья Эренбург. Сюда ходил он к своей будущей жене Любе Козинцевой, отсюда начались их более чем пятидесятилетние совместные радости, горести и скитания. При этом из той же квартиры на Паньковщине начал свой творческий путь и брат эренбурговской Любови — Григорий Козинцев — известный кинорежиссёр.
На той же улице долгие годы жил ещё один режиссёр — Леонид Луков — в 1942 году на эвакуированной Киевской киностудии он снял кинобестселлер «Два бойца». На Мариинско-Благовещенской родился и провёл детство талантливейший детский писатель Николай Носов (как жаль, что столетний юбилей автора «Незнайки» остался в его родном городе незамеченным!). На Тарасовской родился и прожил половину своей недолгой жизни замечательный поэт-фронтовик Семён Гудзенко. Здесь же обитали выдающийся историк Евгений Тарле, известные украинские художники Анатоль Петрицкий и Григорий Нарбут; наконец, на Тарасовской в свой студенческий год снимала квартиру и Анна Ахматова.
Как видим, только одно перечисление имён выдающихся «паньковчан» вызывает удивление просто невероятной ролью этого маленького киевского района в истории украинской, русской и мировой культур.
Да и не только имена здесь привлекают. Например, нельзя не упомянуть, что на Паньковщине четверть века назад пользовалась огромным спросом трамвайная линия вдоль Ботанического сада (многие киевляне с теплотой вспоминают трамвайный тупик возле университета, а за ним романтический трамвайный спуск в парковой тени). А уж Мариинско-Благовещенская улица, сиречь Саксаганского, — та ещё десять лет назад была одной из самых трамвайных в городе. Во всех здешних рельсах и звуках было очень много красоты, особенно идущей этому необычному району.
Трамваи отсюда, увы, ушли бесследно. Но как много романтики остаётся здесь вопреки всем миллионным ценам и тысячам автомобилей. Неудержимый горный слалом улиц Тарасовской и Паньковской. Вельможная река улицы Саксаганского — с её скрытыми (на высоте второго и выше этажа) шедеврами из серии «как мы раньше этого не замечали». Тенистые даже зимой улицы вдоль «старой Ботаники». Чарующая улица Никольско-Ботаническая, выкидывающая воистину киевское «коленце»…

Паньковщина (Часть 2)

С медициной было связано название ещё одной улицы этого района — Караваевской (ныне Льва Толстого). Виновником торжества тут являлся родоначальник отечественной офтальмологии, основатель и более полувека врач первой в России клиники глазных болезней (при Киевском университете) Владимир Караваев. Заметим, что даже после переименования улицы и площади талантливый окулист всё равно остался увековеченным на карте Киева — в названии местности Караваевы Дачи.
Также интересно, что улица получила название Караваевской ещё при жизни на ней самого врача. Подобная ситуация на Паньковщине возникала и впоследствии, когда своё нынешнее имя получила улица Саксаганского, — при этом сам выдающийся актёр ещё не один год продолжал обитать по соседству.

А вот другая обитательница Паньковщины (сменившая только в этом районе полдесятка квартир; а всего в Киеве — около двадцати адресов) была бы рада избавиться от врачей и медицины, заполнявших её страдальческую жизнь. Но избавиться от такой «повинности» ей было не суждено. Впрочем, Лариса Косач — а речь идёт именно о ней, — может быть, и не стала бы Лесей Украинкой, классиком нашей драматургии и поэзии борьбы, если бы не её собственная ежедневная война с тяжёлым недугом.
Внимание Леси к этому району не случайно. На Тарасовской обитали её брат с женой, Лесиной подругой Александрой Судовщиковой (она же украинская писательница с мужским псевдонимом Грицько Григоренко). На Мариинско-Благовещенской жили и мама поэтессы — известная писательница Олена Пчилка, и такие мэтры, как Михаил Старицкий и Борис Гринченко. Наконец, на той же улице проживал и композитор Николай Лысенко, роль которого огромна не только в истории музыки, но и в истории украинского национального движения. Если начать перечислять выдающихся людей, бывавших у Лысенко на Мариинско-Благовещенской, мероприятия и явления культуры, проводившиеся и зародившиеся тут, — то объём этой статьи вырос бы в несколько раз.
Впрочем, одно имя нельзя не упомянуть. Максим Рыльский — коренной «паньковчанин», родившийся на Тарасовской, в детстве после смерти отца живший в семье Лысенко, впоследствии сменивший несколько квартир, кажется, на всех улицах Паньковщины. Этот замечательный поэт-неоклассик, к сожалению, в наше время призабыт из-за наличия у него советских конъюнктурных текстов. Однако кроме последних есть у Рыльского великое множество высокоталантливой, ясной и гармонической лирики. В некоторых его стихотворениях упоминаются реалии, соседние с Паньковщиной, как бы видные отсюда из окон, — Батыева гора, Ботанический сад университета.
Наконец, в этом же районе многие годы прожил ещё один поэт-неоклассик — Николай Зеров. В своих безупречной формы сонетах он также неоднократно давал образы своего района, где зимой «чорніє лід біля трамвайних колій», а весной цветут Ботанический и другие сады.
На рубеже ХІХ-ХХ веков Паньковщина окончательно становится фешенебельным районом, полным магазинов и доходных домов. Один из таковых принадлежал здесь известному историку и будущему политику Михаилу Грушевскому. В этом же доме кроме самого Грушевского обитали известный поэт Александр Олесь, выдающийся деятель украинского искусства Василий Кричевский. Здесь же в квартирах Кричевского и Грушевского хранилась солидная коллекция произведений украинского и мирового искусства, собрание старопечатных книг и манускриптов, многотысячная библиотека — в общем, целые музеи на дому.
Но вот настал 1918 год. Красноармейский бронепоезд, ворвавшись в город и подъехав к расположенному недалеко отсюда киевскому вокзалу, повернул своё крупнокалиберное орудие прицельно на семиэтажную собственность «буржуазного националиста» Грушевского. После безумного артобстрела дом превратился в факел и быстро сгорел дотла. В считанные минуты та же участь постигла коллекции и Кричевского, и самого домовладельца Грушевского.

Паньковщина (Часть 1)

В древности эти берега принадлежали киевским митрополитам. В ХVI веке митрополичьим поместьем заведовали управляющие, которыми в 1516-77 годах были отец и сын Паньковичи. От их фамилии и местность получила прозвание Паньковщина.
В то время на здешних речных склонах в густых травах выпасали табуны коней, стада скота, были тут и остатки лесов, и сенокосы, и огороды, и, конечно же, сады. С ХVII века митрополиты проживали в Софийском монастыре, и Паньковщина превратилась в усадебное хозяйство этой обители. Сохранилось описание красивого десятикомнатного «софийского дома с галереей на Паньковском дворе», из которого открывался прекрасный вид на долину Лыбеди и возникшую в ней небольшую слободу монастырских поселян.
Так продолжалось до 1764 года, когда Екатерина II отобрала монастырские земли во владение государства. С тех пор Паньковщина бурно развивалась уже как сельская окраина Киева. А на луга вдоль Лыбеди тогда стали выезжать в жаркие дни семьи киевских мещан — ставя самовары под кронами вековых дубов, предаваясь купанию, катанию на лодках и, в общем, «благословенной лени». Трудно в такую идиллию поверить, ведь сейчас на этом месте бесчисленные рельсы близ вокзала и не менее бесчисленные (хотя в последние годы и быстро исчезающие) индустриальные предприятия вдоль железной дороги.

Совершенно новая жизнь для Паньковщины началась в 1840-х годах — после постройки по соседству огромного здания Университета святого Владимира. Бывшая загородная слобода немедленно превратилась в местный Латинский квартал. Практически в каждом доме или сдавались комнаты, или хотя бы предлагался ежедневный «стол» для студентов и преподавателей. Один из студентов впоследствии описал типичную усадьбу киевского Латинского квартала 1850-х годов: «длинный деревянный забор с настежь отворёнными воротами», «небольшой ветхий трёхоконный домик с высокою почёрневшею от давности, кое-где поросшею зелёным мхом деревянною крышею», хозяйка — «вдова псаломщика с 15-летнею дочерью, ютящиеся в передней комнатке за ширмой, и три студента, занимавшие все три комнаты с осени до лета». И разумеется, студенческий район сразу же на весь Киев прославился немыслимыми чудачествами и буйными похождениями своих молодых горячих обитателей.
Тогда же через Паньковщину провели улицы Тарасовскую, Паньковскую и соединяющую их Никольско-Ботаническую. А через полвека возникла легенда, будто улицы получили названия в среде студентов, сочувствующих Кирилло-Мефодиевскому братству, — якобы тут помянуты «братчики» Тарас Шевченко, Панько (Пантелеймон) Кулиш и Николай Костомаров. Распространители легенды отмечают, что напрямую увековечить фамилии украинских бунтарей в николаевскую эпоху было невозможно, вот и пришлось, мол, ограничиться именами. Что ж, идея красивая — даже жаль, что она не соответствует действительности.
На старой одноэтажной Паньковщине снимал жильё будущий великий художник Николай Ге — в Киеве он был студентом, как ни странно, математического факультета. Тут же обитали молодые члены народнического движения «Громада» — Владимир Антонович и Михаил Драгоманов. А незадолго до отъезда Драгоманова в Европу оттуда как раз вернулся и жил на Паньковщине в последние месяцы жизни другой «неблагонадёжный» — основатель отечественной педагогики Константин Ушинский.
 С 1870-х городов Киев рос стремительно, а Паньковщина — вдвойне. Ведь вблизи этого района с одной стороны расположился вокзал, а с другой — Крещатик, окончательно превратившийся в центр города. Разумеется, главными магистралями Паньковщины быстро стали улицы, соединявшие эти две точки притяжения, — Жилянская (названная в честь древнерусского урочища Желань) и Мариинско-Благовещенская (ныне Саксаганского).
Вторая часть названия Мариинско-Благовещенской улицы была связана с доминантой Паньковщины — Благовещенским собором. Этот величественный храм в неовизантийском стиле был построен полностью на личные средства трёх благодетелей (в частности, известного мецената Николая Терещенко) и просуществовал полвека. С 1935 года на его месте стоит школа, созданная из кирпичей разобранного храма.
А первой частью своего имени Мариинско-Благовещенская была обязана работавшей здесь Мариинской общине сестёр милосердия — одному из первых учреждений такого рода в России. Позже для общины возвели прекрасный дом-дворец, сохранившийся до наших дней. Просторное здание для оказания помощи раненым построили как нельзя более вовремя — в 1913 году. Уже через год Мариинская община оказалась «перегруженной» работой. Даже та, которая дала имя общине, — императрица-мать Мария Фёдоровна — тогда многие месяцы провела в Киеве в качестве сестры милосердия. Да и после революции в этом дворце на Паньковщине работали медицинские учреждения, а в них — такие учёные-медики мирового уровня, как академик Николай Стражеско.
Само здание Мариинской общины весьма примечательно, хотя тысячи людей ежедневно проезжают мимо этого здания, не замечая его. А между тем над его четырёхоконным портиком можно воочию увидеть Жизнь, Медицину, Милосердие и Любовь. Хотите знать, как они выглядят, — поезжайте на Саксаганского, 75.

Николо-Иорданская церковь (Часть 2)

История познания христианства первыми киевскими князями удивительна. В 860 г. россы под предводительством Аскольда и Дира совершили набег на Царьград. Патриарх Фотий, положив упование на помощь Пресвятой Девы, с молитвами обносил по стенам осажденного города чудотворную ризу Богоматери, после чего на море поднялся шторм, и осаждавшие отступили. Спустя некоторое время пришло в Царьград от россов, пораженных чудом, посольство и просило о крещении. На Русь были отправлены епископ и священники для крещения князя и народа. Таким образом, Аскольд стал христианином. Это было так называемое первое крещение Руси.

Позже князь Олег, правивший в малолетство Игоря Рюриковича в Новгороде, обманом вызвал Аскольда и Дира за пределы укрепленного княжеского города в Киеве и убил. Над могилой князя Аскольда благочестивый горожанин Олма построил церковь в честь Святителя Николая. Важно заметить, что это была первая известная православная церковь еще за сто с лишним лет до официального Крещения Руси. И, кстати сказать, во имя как раз того святого, который стал любимейшим – Николая Чудотворца.

При храме еще в XI в. организовался женский монастырь, в котором принимала постриг мать преподобного Феодосия Печерского. Существование монастыря прекратило монголо-татарское нашествие 1240 г. Во время осады Киева каменный храм был очень сильно был разрушен и как и другие храмы уже не поднялся из руин, потому что над ним на возвышенности была крепость защищавшая северные подступы к городу. О трагических событиях тех лет свидетельствует братская могила 4000 человек, которую обнаружили при строительстве пивзавода Н. Г. Хрякова по адресу: ул. Кирилловская (Фрунзе) 43-47. Вторая такая же могила расположена на Старокиевской горе. за Отечество и веру Пусть Господь Бог упокоит души безвинных жертв отдавшие жизнь за Отечество и веру православную.

Второй период истории Иорданского храма – монастырский — начинается c 1616 г. В это время женский монастырь возрождался при помощи Кирилловского монастыря, игуменом которого был Василий Красовский. Его стараниями были возвращены земли, захваченные Войтехом Соколовским, который активно разбирал стены монастыря и храма для постройки собственного дома. Особый расцвет монастырь получил, когда его ктитором был Савва Туптало, посвятивший себя и всю семью на служение Богу. Его сын Даниил принял постриг в Кирилловском монастыре под именем Димитрия. Впоследствии он был игуменом Кирилловского монастыря и митрополитом Ростовским (известный как Святитель Димитрий Ростовский), написал бесценный труд «Жития святых». Его мать Мария и три сестры – в монашестве: Памфилия, Феврония и Параскева приняли постриг в Иорданском монастыре, в котором поочередно несли послушания игумений. В их подвиге мы видим пример тому, что богатство, соединенное с благочестием – великая сила.

В монастыре было два деревянных храма. Главный храм – в честь Св. Николая Чудотворца. Вторым был трапезный храм в честь великомученика Дмитрия Солунского». В оном монастыре монахинь, келейниц, послушниц и служителей 217,-сообщает Василий Новгородцев в «Географическом описании города Киева»(1784).- Кельи игуменские, и для монашествующих , деревянные 108. Вокруг сего монастыря ограда с колокольнею, деревянные».  Иорданский монастырь по количеству монашествующих был самым многочисленным среди женских обителей Киева (Фроловский монастырь - 184 и Богословский монастырь - 126).

В 1712 г по особому указу императора Петра I в Иорданскую обитель были переведены монахини Иоанно-Богословского монастыря, который находился на Старокиевской горе возле мужского Михайловского золотоверхого монастыря. Позже они заняли местность за Иорданским монастырем и два монастыря разделяли только ограда и ручей. Иоанно-Богословский монастырь был основан в 1618 г. митрополитом Иовом Борецким для своих жены, дочки и племянницы. Трапезная церковь этого монастыря была в честь Захарии и Елизаветы. В обители проживало более 120 монахинь и насельниц. В народе монастырь называли Иорданский Богословский монастырь.

В 1787 г впоследствии секуляризации оба монастыря были упразднены, а монахини переведены в Красногорский монастырь в Золотоноше Киевской губернии (сейчас – Черкасская область). С этого времени Иорданский храм становится приходским, а соседний храм в честь Иоанна Богослова становится военным храмом Киевской артиллерийской команды. Престарелые монахини жили в келиях Иорданского монастыря до 1808 года.
В 1821 г. Иорданский храм Св. Николая сгорел и церковь Дмитрия Солунского стала приходской церковью и служила ею до 1884 г.
В 1884 г. был построен новый каменный храм, освященный в честь Дмитрия Солунского, однако по традиции его называли Иорданским. Этот храм был крестовидным в основании, с одним закругленным куполом на восьмигранном барабане, с пристроенной с западной стороны трехъярусной шатровой колокольней. Он представлял собой позднее воплощение русско-византийского стиля. При церкви действовала церковно-приходская, духовно окормлялась хирургическая больница Зайцева (ул. Кирилловская, 59-61).

С 1917 года со стороны советской власти начались гонения на Православную Церковь. 3 июля 1926 года органы НКВД ликвидировали православный приход канонической церкви и передали строение церкви УАПЦ.

В 1935 году Иорданская церковь была разобрана и на ее фундаментах построена школа, в которой в годы Великой Отечественной Войны был фашистский концлагерь для советских военнопленных. Сегодня здесь административное здание Киевской нотной фабрики.

История сохранила для нас здание бывшего церковного дома, в котором сейчас располагается межрайонный Подольско-Оболонский психоневрологический диспансер.

До нашего времени сохранился также Иорданский источник, окруженный до недавнего времени свалкой. Молитвами и совместными усилиями православных христиан местность была расчищена. С 2002 года верующие проводят на нем водосвятные молебны, а 19 декабря 2004 года, в день памяти Святителя Николая, была совершена первая Литургия в Николо-Иорданском храме, который переживает свое возрождение из праха уже третий раз.