Сергей Григорьев (Часть 1)

К переезду столицы советской Украины тщательно готовились в обоих городах (Киеве и Харькове). В Киеве оживилось строительство. Жилье тогда сооружали ведомства — на свободных участках или на месте снесенных церквей. Дома так и назывались: металлистов, пищевиков, обувщиков, полиграфистов, швейников, командиров, специалистов и тому подобное. Строили и кооперативы, например, врачей. В отличие от бывших прибыльных домов и в противоположность «буржуазным» стилям неоренессанс, неоампир, модерн с пышным архитектурным и скульптурным декором фасадов новое пролетарское жилье возводилось крайне экономно: с гладкими плоскостями стен, с маленькими квартирами (которые сразу же становились коммунальными — по комнате на семью), низкими потолками, деревянными перекрытиями, печным отоплением и в примитизированных формах конструктивизма. Вот так появились первые в Киеве однообразные «коробки», которые могли поразить воображение разве что темпами. Ради большевистских темпов киевские кирпичные заводы стали производить новый кирпич, который не шел ни в какое сравнение с «старорежимным», выжигаемым, кстати, из той же самой зеленой спондиловой глины (как ни странно, но так продолжается и по сей день). То, дескать, была устаревшая технология.

К новым условиям должны были приспосабливаться и архитекторы, воспитанные еще в Академии искусств или в Институте гражданских инженеров. Высокий профессионализм и огромный опыт все еще позволяли им возводить настоящие шедевры, такие, как железнодорожный вокзал (арх. О. Вербицкий) или жилой кооперативный дом врачей на улице Большой Житомирской, 17/2 (арх. П. Алешин).

Переехала в Киев и группа харьковских архитекторов. Среди них выделялся 38-летний Сергей Григорьев. Выпускник архитектурного факультета Харьковского художественного института, к тому времени он уже имел немалый опыт строительства. Следуя требованиям времени, использовал в декоре фасадов элементы украинского барокко. Тогда это была не мода, а патриотизм — то, чего так не хватает нашим современным строителям. Кстати, через весь фасад Бессарабского крытого рынка в 30-е годы висел красный транспарант с надписью: «Да здравствует украинский советский патриотизм!» Сегодня кое-кого просто тошнит от слова «патриотизм», не говоря уж о «национализме»!

В Киеве первоочередными объектами стали жилые здания Совнаркома, ГПУ, УВО (Украинский военный округ), ВУЦИК общей вместительностью 1140 квартир. Инженерно-строительный отдел управления делами СНК (Совнарком — теперь Кабмин) решил соорудить пять жилых домов всего на 192 квартиры. Бригаду проектировщиков возглавил архитектор С. Григорьев.

Первым вырос дом по улице Терещенковской, 5. Второй — на Институтской, 20/8, затем — на Институтской, 16, Шелковичной, 10 и 21—23, далее — на Обсерваторной, 23. Все они и по сей день отличаются рациональным планированием, эстетичностью, пропорциональностью и тем незаметным, на первый взгляд, шармом, свидетельствующим о вкусе талантливого зодчего. Пролетарская простота отошла в сторону. Идя в русле тогдашних достижений европейской архитектуры, С. Григорьев очень корректно использовал приемы классики и украинского барокко. Стоит вглядеться в сочно вылепленные филенки, четко очерченные карнизы большого выноса, красивые пропорции оконных отверстий и заполнений, дабы почувствовать руку настоящего архитектора.

Сегодня, когда новоявленные киевские строители грубо и неумело, с каким-то, похоже, сатанинским удовлетворением вторгаются в историческое окружение старого города, очень важно отметить, как мастерски и тактично «вписывал» С. Григорьев свои произведения в существующую ткань городской застройки. Этой исключительно интеллигентной черты не хватает не только современным новоприбывшим «крутым» заказчикам, которые стремятся поселиться в самом центре Киева, а еще больше — практикующим в Киеве застройщикам (слово «архитектор» в ряде случаев просто неуместно!). Все сооружения, возведенные С. Григорьевым в столице, органично вписались в окружение, не выпячиваясь нахально и кричаще, но и не оставаясь незамеченными. Как пример — большой участок на углу Институтской и Шелковичной, бывшая усадьба сожженного польским войском в 1920 году дома генерал-губернатора. Три свободно поставленных жилых корпуса, «приобщаясь» торцами к существующей застройке, тыльными фасадами выходят в большой парк, классически распланированный и со вкусом засаженный декоративными породами деревьев и кустов. На перекрестке главных аллей сохранился бетонный фонтан с вазой.

Михаил Драгоманов (Часть 5)

Коренной перелом, давший наконец-то материальное благополучие, произошел для Драгоманова в 1889 году, когда его пригласили на кафедру всеобщей истории Софийского университета. Драгоманов изучает болгарский язык, становится любимцем местного студенчества.

20 июня 1895 года Михаил Петрович по обыкновению отправился в университет. После проведения семинарского занятия он вернулся домой, почувствовав слабость (много лет страдал аневризмом аорты). В тот же день его не стало.

Похороны по его желанию должны были проходить без церковного обряда. Драгоманов был, по одним источникам, «убежденным атеистом», а по другим — евангелистом. Но Болгария, не признававшая гражданских похорон, направила лютеранского пастора. Узнав о смерти, Франко и Павлик немедленно выехали в Софию. На границе их задержали паспортные формальности, и на похороны они не успели. Из украинцев речь над могилой произнес Вартовый (Гринченко).

«А тим часом мені довелося бути в Софії, на цвинтарі та зазнати розчаровання. На могилі Драгоманова нема найскромнішого пам’ятника (установлен в 1932 году), так що навіть я, котрий був на ній, за-сь віжа, 1895 р., тепер не міг найти єї сам, коли ж мені вказав на неї гробар, я не в стані був пізнати, що в ній похований Драгоманів! — писал в 1902 году Михайло Павлик. — Могила Драгоманова зробила на мене взагалі вражіння сироти між сиротами, бо треба сказати, що вся тота частина цвинтаря — протестантська — окрема від инчих частин, на самому краю цвинтарного поля, без памятників і бідна — відбиває незвичайно сумно від инчих кварталів цвинтаря, що так і сяють пишними пам’ятниками на могилах більших і менчих патріотів болгарських, або й так собі, попросту: Болгар, Турків, Жидів.

Одна з причин тому — мабуть, сама віра протестантська — неприятелька обрядової пишности… Небіжчик Драгоманів, бажаючи, як я знаю з Єго листів до мене, аби Єго ховали бодай «умиті (протестантські) попи», а не «невмивані» (православні), заявив перед смертю, що він «евангеліст», через що його й поховано на протестантському цвинтарі.

Так от яка теперішня домівка нашого великого Драгоманова.

Мене се так різонуло по серцю, що й доси не можу охолонути з досади на земляків та сорому за них, христіян, перед «вірою турецькою, бісурманською»… Де їм до того, аби перевести Єго тіло «на тихі води, у ясні зорі» українські, коли вони доси не подумали навіть і про могилу Єго на чужині?!

Та що тут розказувати! Кому про се думати?! Колишніх товаришів Драгоманова в Російській Україні власне нема; селянинови Українському про Него ніхто доси й не сказав, а галицький селянин, хоть і знає Єго, та й рад би віддячити Єму, але сам бідний. А з наших теперішних українських діячів-патріотів хто має займатися такими дрібницями, як пошанованє найкращого робітника України — тепер, коли у нас на черзі самі великі українські справи: українська держава, українська церква, український університет?

Отсе то дійсно великі справи (хоть є й більші!), але чи ми така велика нація, як показувало би число душ українських — 30 мільйонів?.. Коли зважити, як ми дбаємо не лише про Драгоманова, але й про инчі українські справи, то треба сказати з жалем, що ми не дуже то великі.

Нераз уявивши собі все те і дійшовши до краю роспуки, так і хочется повторити за Драгомановим, і повторити на всю Україну: «Сідай, куме, на дно, не трать марно сили!»

Михаил Драгоманов (Часть 4)

Драгоманов бывал за рубежом и ранее. В 1870—1873 годах он осуществил научную командировку. И вот теперь, после увольнения в сентябре 1875 года из Киевского университета, он, зная о хроническом отсутствии «пророков в своем отечестве», покидает родину.

Некоторое время он находился в Вене, намереваясь, по заданию «Громады», наладить издание небольших, доступных украинскому читателю книг, которые в Украине были к печати запрещены. Печатаясь в журнале «Вестник Европы», Драгоманов неожиданно для многих просвещенных украинцев отмечает односторонность украинского национализма и предлагает помириться с «общерусизмом»! Это был удар ниже пояса.

Личность Михаила Петровича настолько противоречива, что даже его немногочисленные друзья, среди которых ближайшими были Иван Франко и Михаил Павлик, судили о нем по-разному.

Неожиданно для многих Драгоманов переезжает в Женеву — очень «русифицированную» неофициальную столицу эмиграции. Там выходят в свет несколько изданий на украинском языке. Ситуация накаляется. Взаимные упреки и даже оскорбления летят из Киева в Женеву и обратно.

«Ми сподівались побачити своє видання виходячим у Відні — це раз, і виходячим швидко одно за другим, а найголовніше — швидко після того, як Ви виїхали — це два. Вийшло ж так, що Ви, навіть не порадившись з нами, переїхали до Женеви — це раз, а потім минув рік, мало що й не другий, а видання нашого нема — це два…

Від чогось також сталось, що Ви не могли видати швидко першого нумеру, і видати так, як ми умовились, щоб це була невеличка часопись, жива, торкаючись коротенько усякі наші питання. А зовсім не те вражіння робить така часопись, як ті гросбухи, що дуже помаленьку висувались на світ Божий. Бо як ще перший том, де подані були провідні ідеї, ще міг бути прочитаним деким з «неприсяжних українофілів», то другий, мастодонтний том, хіба за каяття хто перечитав, а особливо, як побачив що там подаються вістки про те, що три роки назад робилось на Вкраїні… Ми маємо право не вірити Вам, бо щодня чуємо, як воно є насправжки», — «рецензировало» руководство «Громады» издательскую деятельность Михаила Петровича.

Выехав за границу, из конституционалиста, каким он был в России и Вене, Драгоманов в Швейцарии превращается в социалиста-анархиста. Таким образом, украинская эмиграция сама подрывала свои корни и на долгие годы замедляла процесс подъема национального самосознания. Кстати, подобных мыслей придерживался, находясь в Галичине, Иван Франко.

Фигура Драгоманова на долгие годы оказалась неприемлемой ни для националистов, ни для социалистов: «Підо впливом Драгоманова український провід років 1917 і дальших «ганявся за двома зайцями», але не піймав ані одного» и более того, на десятилетия потерял возможность обрести независимость украинского государства.

В Женеве Драгоманов увлекся идеями Герцена, Огарева, Бакунина. Он плодотворно сотрудничает в русских легальных изданиях, печатает статьи по вопросам этнографии, истории и современной жизни Галиции. Изданий много: «Вестник Европы», «Киевская Старина», «Северный Вестник», «Русское Братство». Нужно было зарабатывать на жизнь.

Михаил Драгоманов (Часть 3)

Имя Драгоманова впервые попадает в печать, когда он учился на третьем курсе. Поводом послужило упомянутое выше выступление Добролюбова против Пирогова.

Особая тема — взаимоотношения публициста Драгоманова и издателя Шульгина.

«Кіевскій телеграфъ» — первая негосударственная газета Юго-Западного края — с первых дней своего существования отстаивала демократические взгляды. В ней активно сотрудничал и герой нашего очерка. Другое дело — «Кiевлянiнъ», издание, щедро субсидировавшееся царским правительством.

Главный редактор «Кiевлянiна» монархист Шульгин уже в первом номере издания разразился убийственной фразой: «Край этот — русский, русский, русский». Это троекратное «русский», похоже, надолго запало в душу и оголтелым шовинистам, и самостийникам.

Конечно же, Шульгин, запуская в мир свою сентенцию, подразумевал, что «край этот, прежде всего, не польский, не немецкий, не еврейский», ибо украинцев от русских не отличал, считая, что и те, и другие — представители одного племени, и это именно их земля. Тем не менее, трудно не согласиться, что подобное заявление спровоцировало унижение украинской части населения.

Насильственные полонизация, русификация, равно как и украинизация, сменяя друг друга, были составными частями одинаково уродливого явления. С этим никогда не спорили люди широких демократических взглядов.

«Киевская атмосфера 60-х годов была напитана украинским течением, бросавшимся в глаза даже просто видом свиток, чумарок, сорочек, смушевых шапок, так как все это пестрело на улицах, в садах, на гуляньях», — вспоминал в 1916 году Науменко. В особенности в университете (Киевском) было развито украинофильство; у большинства оно не шло дальше шапок, свиток, народных песен и невинных воспоминаний о козацкой воле. Окрашивала его ярко вражда к исторической Польше, но у некоторой, немногочисленной части была и вражда к «московщине». Отвергая все «московское», она вместе с ним отвергала и русскую демократию. Националистическое настроение без национальной программы было аполитично.

Жандармский обер-офицер в июне 1872 года секретно доносил: «в г. Чернигове некоторые из дворян по примеру студентов Киевского университета начали ходить в национальных малороссийских костюмах, которые надевали и состоящие на службе чиновники».

Украинским националистам могло казаться, что Драгоманов «не свой», что он более близок русской культуре и среде, что он «москвофил». Апологеты «великой и неделимой» считают, что свое украинство, увлечение идеями Кирилло-Мефодиевского братства Драгоманов совмещал с любовью к передовым идеям европейской культуры, а их выражала тогда очень ярко русская прогрессивная печать.

В 1863 году Драгоманов вступает в украинскую организацию «Громада», когда узнал о том, что «Громада» имеет намерения издавать популярные книги на украинском языке. Его избрали членом редакционной комиссии, но печально известный указ Валуева, запрещающий подобную деятельность, поставил на этой затее крест. «Никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может», — утверждал этот государственный чиновник.

Михайло Лозинский в своей книге «Українське національне питання в творах Михайла Драгоманова», изданной в 1915 году, утверждает, что историк и мыслитель выехал в 1876 году за границу с тем, чтобы оттуда вести далее свою политическую деятельность как представитель украинских «громадовцев». Решение об этом было принято двенадцатью громадовцами в небольшой пивной на Кирилловской улице Киева.

Михаил Драгоманов (Часть 2)

Олена Пчилка утверждает, что «Историю Малой России» Бантыша-Каменского они видели лишь краем ока в доме соседей, в то время как по собственному признанию Михаила, в детстве он дважды (!) перечитал многотомный труд Карамзина «История Государства Российского». Были в доме и другие патриотические книжки, в числе которых и весьма посредственные, но тенденциозные. Например, усаживаясь на учебник истории Устрялова или пособие по географии Ободовского, Миша и «сотоварищи» спускались зимой с заснеженных горок. Если бы только таким способом использовалась эта патриотическая макулатура! Драгоманов, с его феноменальной памятью, уже со второго прочтения той или иной книжки мог цитировать их почти слово в слово. Заколодезный, однокашник Михаила, вспоминал: «Куєш, було, куєш той урок, насилу витовчеш, а Драгоманов раз прочитає — і вже знає!»

Драгоманов весьма почитал Петра Великого, в то время как многие украинцы воспринимали русского царя как виновника всех бед, «ката» малороссийского народа.

А вот точка зрения историка Заславского, выраженная им в основательной монографии «Михаил Петрович Драгоманов. Критико-биографический очерк», вышедшей в свет уже в советском киевском издательстве «Сорабкоп» в 1924 году: «Драгоманов рос и воспитывался в украинской среде: на украинском языке говорили родные, знакомые, дворовые люди, приезжавшие крестьяне. Он слышал украинские песни и сказки; рассказы про старину украинскую, гетманщину и козаччину…

Это был старинный украинский шляхетский род. Прадед Стефан был в Переяславе войтом, и в старых грамотах упоминается его имя. У Драгомановых был свой шляхетский герб, и в нем казацкая сабля и перо. Дед Яким пережил часы упразднения гетманщины и был полковником в первом гусарском полку, сформированном из козаков… Двенадцати лет Драгоманов перечитал все интересные книжки в библиотечке отца, в том числе «Историю Малой России» Бантыша-Каменского и «Историю» Карамзина — дважды».

Оставим споры о том, была ли книжка об истории Украины в доме Драгомановых. Не в этом дело. Дело, наверное, все в тех же палках из кумова плетня.

Уже позже, в бытность студентом Киевского университета, в своих «Австро-руських споминах» Драгоманов сообщает небезынтересную подробность: когда 6 мая 1861 года гроб с телом Тараса Шевченко перевезли из Петербурга в Киев и поставили в церкви Рождества Христова, он пришел проститься с великим поэтом. Увидев его, один из студентов крикнул: «Ти чого сюди зайшов? Тут тобі не місце!» Но Драгоманов не ушел. Более того, двинулся вместе с процессией. На улице одна дама решила возложить цветы на крышку гроба и этим несколько задержала процессию. Драгоманов, воспользовавшись моментом, произнес речь на… русском языке. «Промовляти над труною Кобзаря України як-ніяк уродженому українцеві в московській мові — в цьому єсть щось від шибеничного гумору, в цьому є пекельне знущання над пам’яттю великого поета України. Але майбутній женевсько-софійський Мефісто-Драгоманов, місія якого полягала в знищенні того, до чого стремів Шевченко, не міг не близнірствувати над гробом Великого Українця, не міг не топтати своєю московською мовою (з ніби українських уст) ідей великого самостійника й ненависника Москви Тараса!», — зло иронизировал Михайло Мухин.

Вот политическая оценка того же события в изложении Заславского: «Среди других ораторов выступил и Драгоманов. Он говорил не в толпе, как прочие, а поднявшись высоко над ней, со сложенных у дороги кирпичей. Речь его носила наиболее радикальный характер и в печать не попала. Драгоманов говорил о том, что «каждый, кто идет служить народу, надевает на себя терновый венок».